Воспоминания о Великой Отечественной войне наших земляков

«Помните! Через века, через года, — помните!» 

Воспоминания наших земляков о Великой Отечественной войне

«Детям своим расскажите о них, чтоб запомнили!
Детям детей расскажите о них, чтобы тоже запомнили!»
«Люди! Покуда сердца стучатся, — помните!
Какою ценой завоевано счастье,…»
Р. Рождественский

К 80-летию Великой Победы библиотека Лужского института (филиала) представляет подборку воспоминаний жителей Луги и Лужского района о Великой Отечественной войне.

Человек не должен забывать прошлое, если оно даже было тяжелым, ибо в этом вся сила человечества.

***

Надежда Ивановна Хохлова: «Я потомственная крестьянка, родилась в 1909 году в деревне Большое Замошье. Хозяйство свое отец вел исправно, держал пять коров и две лошади. Трудолюбивым человеком был отец, да и нас с братом с раннего детства приучал к труду. Мне еще не было и 7 лет, а я уже ходила за бороной, жала рожь серпом. Тяжел труд крестьянина, но в то же время и радостен.

В 1925 году отца моего «раскулачили», вместе с моим братом их отправили куда-то в Сибирь, а нас с матерью по миру пустили. Имущество наше частично в колхоз передали, а больше – по избам растащили. Погоревали мы с мамой и поехали в Кемерово, где отбывал ссылку мой брат. Вскоре туда же приехал наш бывший сосед – Иван Хохлов. Был он из бедняков. Тут он предложил мне руку и сердце, я дала согласие. Потом мы с ним вернулись в нашу родную деревню как муж и жена. Однако в колхоз меня не приняли, так как считалось, что я дочь кулака. Мне пришлось идти работать официанткой в Дом отдыха ВЦИК партии. Там я и увидела впервые С.М. Кирова вместе с женой. Она была небольшого роста, смугленькая и очень приветливая, добрая женщина.

Вскоре родилась дочь. Людмила, так мы ее нарекли, принесла в наш дом радость, и мы стали думать с мужем уж не завести ли нам еще и сына. Но Ивана забрали в армию, а тут началась советско-финская война, а за ней – Великая Отечественная. Дом отдыха закрыли, а в деревне остались одни бабы с детьми да старики. Ждать немцев долго не пришлось. В праздник Спаса они появились и разбрелись по избам, как тараканы.

Узнав, что я дочь кулака, фашисты стали уважительно относиться ко мне, - что помогло мне поддерживать связь с партизанами и снабжать их хлебом. Помню, где-то в конце августа 1943 года я как обычно с корзинкой пошла в лес. Дорога пролегала через Черную речку, на берегу которой один из немцев стирал свое белье. В партизанском отряде я рассказала о своей встрече с немцем. В деревню возвращалась другой дорогой. Утром следующего дня в деревне прослышали о том, что на берегу реки найден убитый немец. Это вызвало панику среди карателей, они стали таскать на допрос то одного, то другого жителя деревни. Однако мое прошлое надежно ограждало меня от любых подозрений. Меня лишь продержали несколько часов в комендатуре и отпустили.

В начале зимы 1943 года все отчетливее стали слышны орудийные выстрелы. Это говорило о приближении линии фронта, немцы стали готовиться к отступлению. Еще с вечера всех жителей деревни предупредили о том, чтобы они были готовы к эвакуации из прифронтовой полосы. Чувствуя, что мне угрожает опасность, что меня могут угнать в Германию, я, да и многие жители деревни, не дожидаясь утра, ушли в лес. Мы шли весь день и только поздно вечером остановились и стали готовиться к ночлегу. С помощью лопаты и топора, которые я взяла из дома, мне удалось расчистить снег и вырубить топором неглубокое место, и я уже приготовилась выстлать его хвойными лапами сосны, как вдруг послышался лай собак. Это немцы обнаружили наш лагерь и стали выгонять нас на дорогу, а затем колонной повели нас в сторону хутора Молоток, который расположен за Черным озером. Надвигалась ночь и было совершенно очевидно, что скоро нас посадят в товарные вагоны и отправят в Германию; но тут произошло неожиданное: мы попали в засаду и, воспользовавшись перестрелкой между охранниками колонны и партизанами, скрылись в лесу и с помощью проводника добрались до лагеря партизан. Там я и прожила с дочкой до освобождения нашей местности от оккупантов. Дом наш был сожжен, поэтому мне пришлось на железнодорожной станции поселка Толмачево просить работу и жилье.

Некоторое время мы с дочкой жили в землянке, недалеко от поселкового клуба, потом мне дали общежитие. Я стала работать обходчицей на железной дороге, хотя осматривать было нечего, так как вся дорога была разрушена немцами. О гибели мужа на фронте я узнала лишь после освобождения Луги. Тяжело я перенесла утрату. Мне тогда казалось, что со смертью мужа я утратила не только возможность на счастье, но и сама жизнь стала для меня бессмысленной, и только маленькая дочь помогла мне найти в себе силы для преодоления этого безбрежного горя.

Осенью 1945 года дочь пошла в школу, а я продолжала работать на железной дороге. Появилась у меня тогда возможность устроить свою личную жизнь, но я боялась за судьбу дочери и поэтому отказала полюбившему меня человеку, а теперь сожалею об этом. Дочь выросла и все меньше стала уделять мне внимания, а потом и совсем холодно стала относиться ко мне. Так и живу я тоскливо и одиноко…»

***

Вспоминает Нина Николаевна Никитина: «Когда началась Великая Отечественная война, моему мужу – Ивану Никитину – было 22 года; а я была на год моложе его. Иван был железнодорожником, и жили мы тогда в поселке на перегоне между станциями Мшинская и Волосово. Родились мы с ним в деревне Старица, а дружба наша началась еще с детства. Иван был добрым человеком, всех он жалел. Бывало если курицу нужно было зарезать, так приходилось просить об этом соседа… Мне кажется, что таких людей как Иван нельзя посылать на ратные дела. Какой из моего мужа мог получиться солдат? На войне надо убивать, а не то тебя убьют. На то она и война. При отборе солдат в армию нужно, как мне кажется, учитывать не только отсутствие физических недостатков, но и нрав человека, твердость характера. Я уверена, что мой Иван не убил ни одного немца. «Воевать надо не числом, а умением,» - так говорили старые полководцы. Вот и погиб мой муж на этой кровавой бойне людей. А ведь создан был для мирной жизни. Он умел любить, был хорошим собеседником и рассказчиком.

Бывало слушаешь рассказы Ивана о природе, любви и жизни, а сердце так и млеет… Родила я Ивану сына, хотя он мечтал о дочери. Как радовался этому событию Иван! Каким-то особенным радужным сиянием светилось его лицо. Но счастье наше разрушила наступившая война. Ивана забрали на фронт, а я осталась одна с грудным младенцем на руках.

Осенью 1941 года немцы уже бомбили наш поселок. Я решила вернуться в родительский дом – в деревню Старица. Мне часто приходилось прятаться от фашистов то в подвале, то в лесу. Это случалось в те моменты, когда немцы входили в нашу деревню. Хорошо еще, что наша деревня была расположена в стороне от основной дороги.

Отец и мать были старыми, и немцы их не посылали на оборонные работы. Когда начинался артиллерийский обстрел деревни, то мы всей семьей укрывались в лесу, а иногда и жили в землянке подолгу. Находясь на территории оккупированной фашистами, я страшилась преждевременного возвращения мужа, а вернее дезертирства с его стороны, как это делали некоторые «вояки» из нашей деревни; Мне казалось, что такой неблагоразумный поступок мужа, если он конечно случится, вызовет в моем сердце лишь ненависть и презрение. Но слава богу, этого не произошло.

Томительно протекали месяцы и годы оккупации, и вот опять стали слышны артиллерийские выстрелы, а с ними и фронт подошел ближе к деревне. Началась эвакуация населения из прифронтовых деревень. Где-то перед новым 1944 годом моих родителей предупредили партизаны о предстоящей немецкой эвакуации, и мы стали готовиться, но не в тыл немецкой армии, а в лес. С вечера отец уложил все необходимое для жизни в лесу, а когда наступила ночь, мы покинули дом и вместе с другими жителями нашей деревни направились в лес.

Всю ночь мы шли по лесным дорогам, преодолевая снежные заносы и груды бурелома, и только к утру сделали привал, от морозов и вьюги стали вкапываться в мерзлую землю. Около месяца мы прожили в каких-то жутких берлогах, а когда орудийные выстрелы стали слышны уже где-то далеко на западе, мы вернулись в деревню, которая была уже освобождена нашими войсками.

Вскоре я узнала о гибели мужа, безмерное горе охватило меня. Казалось, что этому горю не будет утешения. Но любимый сын был со мной, и это придавало мне силы в борьбе за жизнь. Выжила я, и вырастила сына, но он женился о забыл обо мне… Но я не сетую на него, пусть бог пошлет ему здоровье и счастье в жизни. Я ведь его мать, а он для меня – все.»

***

«Родилась я в 1911 году под Лугой в деревне Горки, – начала свой рассказ Антонина Петровна Кузьмина.

– Отец сеял хлеб, а я уже в 8 лет помогала жать рожь серпом, снопы вязать. Зимой ходила в школу и помогала матери по дому. А как только поросла, стала пялить глаза на соседский забор, за которым жил Петр – сын Кузьминых. Нравился он мне, да и я ему приглянулась, и началась наша дружба, а там поговорили между собой наши родители, да и поженили нас.

Собрала я Петра на фронт, осенила за ним дверь крестом и расплакалась, но слезами горю не поможешь. Осень была еще в разгаре, а уже немецкий сапог стучал по нашим улицам и дворам поселка. Немцы стали забирать все съестное у населения. А спустя неделю пришел к нам латышский строительный батальон, который стал оборудовать санаторий под госпиталь. Но, видно, не решились фашисты собрать раненых в прифронтовой полосе, и батальон вскоре прекратил работы, а потом и сами строители куда-то скрылись, а за ними и немцы ушли, оставив в поселке одних полицаев. Тяжело и томительно тянулось время оккупации, не раз с дочерьми приходилось при наездах карателей прятаться в подвал дома или уходить в лес.

Прошла зима, а за ней и вторая, подходила к концу третья, вдруг всполошились немцы, стали готовиться к отступлению. Один за другим уходили воинские эшелоны от Ленинграда в сторону Риги. Началась эвакуация населения. Помню, 4 февраля 1944 года немцы собрали жителей поселка и погнали к Луге. Сырым было то утро. Шел мокрый снег. Я везла на санях детей и вещи. Уступая дорогу автомобилям, медленно двигалась колонна по Киевскому шоссе. Многие жители поселка тянули за собой сани. Старики, опираясь на палку, несли на плечах вещевые мешки и малолетних ребят. У поворота к Зеленому озеру нам разрешили сделать привал, через минут 30 мы вновь услышали крики охранников колонны: «Бисто, давай-давай, русский шваин».

И опять дорога… К железнодорожной станции пришли мы к вечеру. Нас загнали в барак, где по обе стороны его были нары с каким-то тряпьем и соломой. Изнемогая от усталости, я легла на нары и, прижав к себе дочерей, тут же уснула. На рассвете следующего дня нас подняли и посадили в товарные вагоны, потом к ним прицепили паровоз, и поезд тронулся. Почти двое суток, пропуская воинские эшелоны, шел до Риги наш поезд, а где-то на сотом километре, нас выгрузили и развезли по хуторам.

Хозяин хутора, куда я попала, был латыш. Он держал много коров. Кроме того, хозяин сеял хлеб. Крестьянское дело для меня не ново, и я стала работать на хуторе.

Однажды мимо хутора вели большую партию пленных, и, конечно, весь рабочий люд хутора высыпал на дорогу, туда и я прибежала. До боли в глазах я всматривалась в лица солдат, ища среди них хотя бы знакомого; пропустив почти всю колонну, я собиралась уходить, как вдруг ко мне подошел один солдат и протянул мне гребешок, сделанный из алюминия, и сказал: «На, баба, причесывайся, вспоминай меня. Может когда и встретимся».

С этими словами собеседница вынула из пряди волос эту гребенку и подарила мне ее. Я принял подарок и храню его в Толмачевском музее.

***

Поделился воспоминаниями о своей жизни Иван Васильевич Васильев.

«Родился я В Красных Стругах, в 1926 году. Когда в стране вводилась новая экономическая политика и шла коллективизация сельского хозяйства. Это было тревожное время, по лесам бродили банды из сынков кулаков и фабрикантов. С фронта гражданской войны отец пришел инвалидом, и вся тяжесть по уходу за ним легла на плечи матери, а я был предоставлен самому себе и рос «беспризорным». В школу я не ходил, а целыми днями слонялся по базару и там же научился курить и таскать все, что плохо лежало. Домой приходил поздно. Ел оставленную в печи кашу и борщ и ложился спать, а утром уходил опять на рынок. Мне тогда шел восьмой год., и вот как-то сидел я со своим другим Мишкой на станции, а в это время подошел пассажирский поезд, и мы заметили, что под каждым вагоном был большой железный ящик. Зародилась у нас мысль залезть в него и уехать, а куда, мы и сами не знали. Так мы и сделали. Пока проводник делал посадку пассажиров, мы залезли в этот ящик и стали ждать отхода поезда, и вскоре он пошел. Мерное покачивание и постукивание колес на стыках рельс укачало нас, и мы уснули. Проснулись от страшного холода. Поезд стоял на какой-то станции. Не попадая зуб на зуб от озноба, мы вылезли из ящика и ту же были задержаны милиционером. Держа нас крепко за руки, он отвел нас в детскую комнату милиции. Я боялся, что нас отправят домой и мы с Мишкой сговорились, напутав наш возраст, адреса, а я еще к этому заменил отчество с Ивановича на Васильевича. Так и остался на всю жизнь Васильевичем.

Долго искали наших родителей и не найдя отправили в детский дом в город Тихвин. Было у меня в мыслях удрать, но, когда я увидел в детском доме инструменты духового оркестра, я изменил свое решение и стал учиться играть на трубе. Когда мне исполнилось 13 лет, к нам пришел военный человек. Он долго слушал нашу игру, а потом отобрал из оркестра нескольких ребят, в том числе и меня, и увез в 28 стрелковую дивизию под Лугой. Жил я в интернате, ходил в школу, а вечерами совершенствовал свою игру на трубе в музвзводе. В это время началась война с белофиннами. Дивизия ушла на фронт, а меня определили в ремесленное училище. Но мне очень хотелось попасть на фронт, однако мой неправильный возраст не позволял этого сделать. Был я тогда комсомольцем, рослым и крепким парнем. Это дало возможность уговорить военкома, и он послал меня в истребительный батальон гражданской обороны Луги. Тут и началась Великая Отечественная война. Немцы быстро продвигались к Луге. Батальон наш был расформирован и меня с небольшой группой бойцов придали партизанскому отряду, которым командовал товарищ Панов. Мы шли болотами, лесами по тылам противника и по пути уничтожали небольшие немецкие гарнизоны, технику и боеприпасы врага. Линию фронта мы перешли ночью и вышли в район Волховстроя. От длительной ходьбы в мокрых сапогах у меня появились потертости ног, и меня положили в лазарет. В это время мне шел 18 год и меня как допризывника послали в Сормовское танковое училище. После окончания этой школы я был зачислен в 38 танковую бригаду, которая стояла в районе Сумы. Оттуда нас перебросили под Курск, и вскоре бригада вступила в Курско-Белгородское сражение. Был я водителем танка Т-34, когда в один из летних дней 1943 года мы еще издали увидели, как армада немецких танков, поднимая облако пыли, двигалась к нашим позициям, и когда до переднего края обороны оставалось 200-300 метров, наши танки вышли из укрытий и, развивая скорость, открыли прицельный орудийный огонь. Многие танки, в том числе и наш, были объяты пламенем. То тут, то там раздавались оглушительной силы взрывы боеприпасов. Горечь порохового дыма разъедала слизистые губ и слепила глаза. Вести мне танк было трудно, и тогда командир, открыв башенный люк, давал мне направление движения. В этом бою мы много потеряли танков, в том числе и мой. Но все же прорвать нашу оборону немцам не удалось, и нашу бригаду отправили на пополнение. Долго мы стояли во втором эшелоне, и когда бригада стала боеспособной, ее вновь отправили на фронт. Разгрузили нас на станции Великие Луки, а затем своим ходом, пройдя деревню Пустошку, с ходу врезались в оборону противника. Громя живую силу и технику, наши танки продвигались вперед. Опомнившись, враг открыл ураганный огонь. И тут я почувствовал сильный удар о броню. Танк как бы приподнялся, а затем, озаренный оранжево-красным огнем, шлепнулся о землю и замер… Я инстинктивно рванулся вперед и вывалился из танка через передний люк. И тут же был подхвачен под руки какими-то танкистами, которые поволокли меня в сторону глубокой канавы, куда я и упал. При падении я почувствовал резкую боль в руках и тут же заметил, что кисти рук обгорели до костей. Я потерял сознание.

Пришел в себя в лазарете и тут же увидел своего командира батальона, но он меня почему-то не узнал, и когда я ему напомнил о себе, он изумлении сказал: «О, как тебя изуродовали фашисты. Мать не узнает». И тут же добавил: «Ну, ничего, герой. Были бы кости, а мясо нарастет». Слова его растрогали меня, и я заплакал сердцем, так как слезы у меня после ожога текли постоянно и текут по сей день. Из Осташкова меня самолетом увезли в Москву, где я больше года пролежал в госпитале, в Лефортово. Больше десятка перенес пластических операций. 32 металлических осколка были извлечены из кожи моей спины. Особенно были трудности у хирургов, когда делали пластику век глаз, но все же я днем и ночью плачу. Это очень иногда терзает мою душу. В госпитале я узнал, что мои родители живут под Лугой в поселке Толмачево. Вот туда-то я и отправился после лечения. Я боялся, что меня не примут, не узнают, но какая-то тоска о доме, необъяснимое желание получить материнскую ласку влекло меня домой, к матери.

Когда приехал в Толмачево, мамы дома не было. Отец никак не хотел признать во мне своего сына, тем более что отчество было не его. Долго я пытался доказать ему, что я его родной сын, но он был неумолим. И все же, подумав, отец сказал:

- Вот придет скоро мать, как она скажет, так и быть тому.

Не успел он произнести эти слова, как в комнату с распростертыми руками вбежала женщина, чье сердце многие годы тосковало о сыне. Она обняла меня и стала, заливаясь слезами, целовать мое искаженное рубцами лицо. От счастья, что я дома, с мамой, мое сердце не плакало, а как-то стонало от нахлынувшего на меня тепла домашнего очага.

Отец был очень дряхлым, мать работала санитаркой в Толмачевской больнице. Уродство моих рук не позволяло мне помочь родным, и я устроился вахтером на завод, где я работаю по сей день.

Длинными зимними вечерами я подолгу рассказывал родным об ужасах войны, слушать меня приходила дочь соседа, она как-то сочувственно относилась ко мне и на мое предложение стать моей женой ответила согласием. Жили мы дружно, как говорят – душа в душу, только вот детей у нас не было, и это меня очень огорчало, я боялся потерять Александру Васильевну, и это чувствовала сама Шура. И чтобы как-то развеять мои опасения, она предложила взять на взять на воспитание ребенка, мать которого умерла при родах в больнице, где работала моя мама. Я с радостью согласился, и мы усыновили малыша. Теперь он сам стал папой, а это его сынок, - и Иван Васильевич, крепче прижал к себе сидящего на его коленях мальчика. - Не знаю, как это и объяснить, но через год родила жена сына, а спустя год – второго… Я атеист, но не могу отрицать мудрость и доброту природы, которая небезразлична на деяния человека и за добро платит добром.

Вот и живем теперь большой и дружной семьей. А Александра Васильевна у нас как яблонька, и держим мы ее не в теневой стороне нашего большого счастливого двора жизни. За всё ей от меня, детей и внуков низкий поклон».

И все, что я увидел и услышал в этой семье, до глубины души тронуло меня, и я невольно вспомнил великое философское изречение, что человек является самоцелью, а не средством.

***

При встрече Василий Матвеевич Дмитриев сказал: «Считаюсь я участником Великой Отечественной войны, и это действительно так, но все же я постоянно испытываю досаду, что больше года пролежал в госпиталях, и все это время не мог быть в строю среди боевых товарищей. Однако я попытаюсь рассказать о себе и вспомнить некоторые эпизоды войны.

Родился я в 1920 году в семье колхозника, в деревне Пустошка под Лугой. Семья у нас была большая, и я рано познал тяжелый труд крестьянина. Когда началась война с белофиннами, мне не хватило одного месяца до призывного возраста, но я упросил военкома взять меня в армию. Я хорошо ходил на лыжах, и это мне помогло попасть в 65 лыжный батальон, а 5-го декабря 1939 года участвовать в боях за Выборг. Наше наступление осложнялось «кукушками» - снайперами. Они хорошо маскировались в кроне сосен и елей и вели прицельный огонь. Но мы быстро приспособились к тактике ведения войны врага и стали, как белок на охоте, снимать этих стрелков с деревьев. Морозы тогда были лютыми, и даже валенки не могли уберечь ноги от обморожения. Я попал в госпиталь. Когда я стал ходить, правда прихрамывая, началась Великая Отечественная война. Меня назначили командиром 38 пулеметной роты 86 стрелковой дивизии. Ночью 18 октября 1941 года на плотах и лодках мы переправлялись через Неву, в районе Невского пятачка. По переправе немцы вели постоянный минометный и артиллерийский огонь. Подгребая кто чем мог, я с товарищами старался быстрее переплыть реку. Уж очень не хотелось принимать смерть и быть утопленником. От разрывов мин и снарядов кругом плота кипела вода, всюду были слышны стоны раненых и раздирающие душу крики тонущих. Работая доской как веслом, я всеми силами старался протолкнуть плот к противоположному берегу, но вдруг почувствовал сильный удар и тут же ощутил струйки крови под рукавом рубашки левой руки. Недолго я пролежал в госпитале и вскоре уже бежал с автоматом на укрепление немцев в районе Синявинских болот, и тут что-то меня остановило, я упал, изнемогая от жажды, от кровопотери, я потерял сознание. Ранение было, наверное, тяжелым, и меня по Ладоге отправили на Большую землю. Ледяная дорога обстреливалась противником, и не всегда саперы успевали вехами оградить места проломов во льду. Я видел, как идущая впереди машина с ранеными в одно мгновение ушла под лед. Я атеист, и все же снял шапку и перекрестился за упокой души погибших товарищей. В Перми, куда меня привезли лечиться, мне было присвоено звание младшего лейтенанта, а после лечения послали на учебу в Челябинскую пулеметную школу. Мне было жалко тратить время на учебу, когда нужно было бить оголтелых фашистов. Я подал рапорт, и меня отправили на фронт, к Сталинграду, командиром пулеметной роты 56 механизированной бригады. Она шла на соединение с Донским фронтом, и тем самым закрывала единственную брешь в кольце окружения немецких войск под городом на реке Волга. Бои были жестокими и, как назло, я, попав под разрыв мины, был ранен. За Уралом из моего тела хирурги извлекли одиннадцать различных размеров металлических осколков. Раны на мне заживали как на собаке, и после длительного лечения, я вновь попадаю на передовую, но уже в должности разведчика. Снова ранение, задета мышца левой ноги, и меня оставили на лечение в районе фронта. И уже с июля 1944 года был командиром пулеметной роты самоходного полка 11 корпуса. 14 января 1945 года мы стояли на реке Одер и готовились к штурму Берлина. В город мы ворвались после артподготовки и танкового наступления. Немцы – а там в основном были войска «СС», - насмерть стояли за каждый дом, переулок и улицу. Но мы в преддверии победы с чувством полного презрения к смерти двигались неудержимым потоком к центру города, к логову Гитлера.

Таить греха не буду, я был контужен, однако, лишившись слуха, я оставался боеспособным, и ручным пулеметом уничтожал фашистскую нечисть. И лишь когда мы подошли к Рейхстагу, я почувствовал головокружение, тошноту и, теряя сознание, упал. На этом закончилось моя дорога войны, и я вернулся в Толмачево. Родина меня наградила четырьмя боевыми орденами и многими медалями.

Теперь я инвалид и почти совершенно глухой, но это мне не мешает воспитывать внука и вести общественную работу среди охотников нашего поселка».

Мы тепло расстались, и еще долго Василий Матвеевич, стоя на крыльце дома, провожал меня теплым и добрым взглядом.

***

Родился я в доме моей бабушки в Жельцах, под Лугой, в 1920 году, - начал свой рассказ Михаил Николаевич Исаков, - отец служил в Ленинграде. Свирепствующие тогда разруха и голод не позволяли ему взять меня к себе, и я с мамой жил в деревне, а когда мне исполнилось семь лет, я стал учиться в семилетней школе в Ленинграде и там же поступил в сельскохозяйственный техникум. Так я стал овощеводом. В 1940 году я был взят в армию и послан в пограничные войска на реку Сан, которая граничила с Германией. Еще далеко до восхода солнца 22 июня 1941 года наша застава была обстреляна артиллерией немцев, и вскоре их пехота пошла в наступление. Все это произошло так неожиданно, что мы чуть ли не в нижнем белье выскакивали из казарм и, хватая оружие, бежали на защиту границы, но было уже поздно. Мы стали отступать, и это было скорее похоже на бегство, чем на военно-тактический маневр. По дороге ко Львову с нами шли беженцы, многие из них несли на плечах детей, везли на тележках и велосипедах домашний скарб. Тут же бежали любимцы детворы – собаки, а кошек дети несли на руках или в корзинках. Все это омрачало мне душу, и было очень стыдно перед этими несчастными людьми, которые, не сыскав в нас защитников, теперь с укором посматривали на нас. Подходя к городу, мы узнали, что во Львове уже хозяйничают немцы. Это известие вызвало панику среди беженцев, и они стали, сворачивая с большака в сторону, невесть знает куда стали уходить, лишь бы не попасть к немцам. Среди этого людского потока было много военных, и мы сгруппировались в колонну, пошли в обход города. К вечеру пробираясь через какие-то заросли и перелески, вдруг мы встретились с колонной оккупантов, которая шла по проселочной дороге, и нам ничего не оставалось, как пойти в штыковую атаку. Ударами штыка и прикладом я прокладывал себе дорогу через строй немецких солдат, и тут я внезапно ощутил холод металла немецкого штыка у себя на груди, он как сошник прошел по ребрам, и я бы наверняка был заколот, если бы мои товарищи не подняли моего противника на штыки. Немец упал, а я, держа кровоточащую рану, пробежал несколько десятков метров и лег на траву. Тут же рядом оказался мой товарищ по пограничной службе. Он помог мне разорвать на лоскуты мою нижнюю рубашку и ими как бинтами наложил повязку. Наша победа над немцами одушевила нас, мы построились вновь в колонну и под командой старшего политрука пошла дальше. Под Киевом колонна была расформирована по частям, я попал в 14 Кавалерийскую дивизию и этому был рад. Лошадей я любил с детства, хорошо держался в седле. Наша дивизия продолжала отступать до Москвы, и там лишь в ноябре 1941 года мы повернули лошадей головой на запад и пошли в наступление. Преследуя противника, нам не раз приходилось спешиваться с лошадей, принимать бой, а потом опять в седле догонять его. Так с боями через Касторное, Старый Оскол, Харьков мы вышли к берегам Волги и с ходу от станицы Клецкая пошли на соединение с Донским фронтом, и это нам удалось сделать в районе станции Калач. Этим мы и закрыли последнюю брешь кольца окружения фашистов под Сталинградом. После этого наша кавалерия пошла к городу Шахты. Там я при форсировании реки Миусы был ранен в ногу, но рана была пулевой и нетяжелой, и я остался в седле. Длительные походы, отсутствие бань, смены белья привели к резкой завшивленности конников, и я заболел сыпным тифом. Долго я лежал в инфекционном госпитале в Кресцах, и лишь весной 1944 года мне удалось разыскать свою часть и вновь сесть на коня. Весенний паводок реки Великой под Псковом надолго задержал нас, а потом мы пошли через Пинские болота к Орше. Непролазные топи для лошадей заставили нас ночами рубить лес и его бревнами гатить болота, и мы вышли к реке Неман. Не одну лошадь я сменил за войну, они то тонули при переправах рек, то гибли от ран. На этот раз мне достался жеребец вороной масти. Это был большой конь, очень выносливый, и мы быстро подружились. Когда мы форсировали Неман, лошади переправлялись через реку вплавь, а мы, неся на спине седла и держа за повод коней переходили реку по наскоро сколоченным мосткам переправы. На противоположном берегу реки я дал Воронку отряхнуть с себя воду, оседлал его и не успел сесть в седло, как тут же рядом разорвался снаряд. Конь мой вздрогнул, встал на дыбы и с места пустился галопом от переправы. Проскакав метров сто, он остановился и, обливаясь кровью из раны из-под перемета, присел на передние ноги и повалился замертво на бок. Товарищи помогли мне освободиться от стремени, и тут я только заметил окровавленную правую руку. В МСБ, после перевязки кровоточащего сосуда выше кисти, меня заверили, что через семь – десять дней движение в пальцах кисти возобновится, и был возвращен в часть. Но, как видите, они и сейчас без движения, - и Михаил Николаевич показал мне скрюченные пальцы и сжатые в кулак кисти.

После гибели Воронка мне али кобылу чалой масти: с ней я брал город Штеттин, и, пройдя севернее Берлина, закончил войну на реке Эльба. В День Победы я дал своей лошадке двойную порцию овса, за что она, вкусно пожевывая, ласково поглядывала на меня. В ноябре 1945 года дивизию нашу погрузили в эшелоны, и мы покинули Германию. На Украине, в Станиславе нас выгрузили. Лошадей передали в народное хозяйство, а нас демобилизовали, и я уехал домой на берега реки Луги. В Жельцах я узнал, что моя бабушка, отец и старший брат умерли, а младшего брата расстреляли немцы под Толмачевом, и я стал жить с мамой. Но вскоре умерла и она. Однако жизнь шла своим чередом, я женился, живу сейчас в поселке Толмачево. И, казалось бы, чего не жить и не радоваться, ан нет. Вспомнишь, какою кровью досталось это благополучие, и тяжко становится на душе».

Видно властелин-память крепко удерживает всю горечь прошедшей войны и не дает вам покоя.

Тепло расставаясь с Михаилом Николаевичем, я подумал, что ведь он прав. Человек не должен забывать прошлое, если оно даже было тяжелым, ибо в этом вся сила человечества.

***

Письмо для Веры

Когда началась война, Галине Запасных был всего год, а ее сестре Эмме – четыре. Несмотря на имеющуюся бронь, их отец в 1842 году добровольцем ушел на фронт. Вот как об этом вспоминала его младшая дочь Галина Николаевна Дербенёва, жительница поселка Толмачево:

- На фронт папу провожали всей семьёй. Зима тогда выдалась очень холодная. И папа всё время растирал нам руки, прижимая к себе, стараясь согреть. Настроен он был оптимистично: «Не плачьте. Вот разобьём врага, и я вернусь. Вы только ждите меня». Рассказывая об отце, Галина Николаевна всё время смотрела на его портрет и вытирала слёзы:

- Папа родился в Москве в 1915 году. Получил специальность и уехал на Север, в Алдан. Там трудился на ремонтно-механическом заводе. На заводе и судьбу свою встретил. Мама работала электообмотчицей. Поженились. Родилась Эмма. Потом я. Родители очень любили друг друга – мы, дети, это чувствовали. Всё разрушила война.

Галина Николаевна дрожащими руками доставала пачку треугольников и вручную сложенных конвертов:

- Эти письма папа писал с фронта. Писал часто. Вот даты: 1942, 1943, 1944, 1945 годы.

Она разворачивала одно из писем: «Добрый день, любимая жена Вера и любимые мои дети Галя и Эмма. Шлю вам пламенный привет с горячим воздушным поцелуем. Вера, вы читаете в газетах о нашем фронте. Немецких хвалёных танков мы разбили много, да и немцев большие груды положили. Эх, Вера, в каком мы бою были недавно…Гром, визг танков, взрывы, дым, огонь, крики, стоны… Ты знаешь, я привык к такой жизни и даже, поверишь, в меня вселяется какой-то бес. И такая злость на этих гадов, пришедших на нашу землю, чтобы утопить её в крови. Моё орудие их бьёт и будет бить до победы. Многих немцев мой расчёт положил в бою. За этот бой получил свою первую награду: медаль «За боевые заслуги». На днях предстоит ещё более сильный бой. Я надеюсь, мы их побьём. Знаешь такую русскую поговорку: «Или грудь в крестах, или голова в кустах»? По-другому я не умею. Ну а пока жив и здоров, чего и вам, мои милые, желаю».

Разворачивала второе письмо. Читать без слёз его невозможно: «Дорогая Вера, вот уже два дня я не могу прийти в себя от потрясения. В жестоком бою я потерял весь свой расчёт. Сколько лежал – не помню. Но когда пришёл в себя от контузии, увидел только разбросанные кусочки моих товарищей. Я их все собрал и похоронил. Вот ведь как бывает. Война… Неужели со мной такое может случиться, что и хоронить будет нечего… На другой день прислали новых людей. Я отремонтировал орудие. И мы снова в боях. Твой Николай».

Галина Николаевна бережно перебирала письма. Ещё одно, датированное 7 июля 1943 года: «Дорогая Вера! Вчера был бой. С нашей стороны потери небольшие, в их числе и кот Васька (он с нами проехал немало дорог). Ему оторвало осколком лапу, мы взяли его в блиндаж на лечение. Ну а немцев мы побили очень много. И танков. Количество узнаем из газет. В этом бою я со своим орудием отличился. Меня и моего наводчика представляют ко второй награде: к ордену Красной звезды. Завтра снова в бой, будем драться не на жизнь, а на смерть. Прочитал немецкую листовку: «Май – ваш, июнь – наш, июль – пополам, август – по домам… «. Но мы же и в мае, и в июне, и в июле их бьём. Наш народ непобедим. Хотя и среди русских есть изменники, то есть трусы. Вот победим, тогда и спросим с них за всё. Знаешь, как обидно, когда свои люди – и за немцев!».

А это пришло через неделю, 15 июля: «Вера, если бы ты знала, как я скучаю, как хочется посмотреть на вас хоть минуту. Вера, держись, скоро придёт немцу крах – и мы с тобой будем жить очень хорошо. Если бы ты знала, как нас тепло встречают, когда мы отбиваем города, деревни… В одном селе нас встречали особенно радушно. Были поставлены столы, на них – жареная курица, блины, молоко, яйца. А сколько благодарных слов!».

Галина Николаевна разворачивала очередной конверт. 18 мая 1944 года: «Дорогая Вера и мои дети, случайно оказался в лесу. Как поют соловьи! Просто рай какой-то. Так хотелось поймать одного и принести в блиндаж. Но разве поймаешь? Самое главное – береги Галю и Эмму. Скоро войне конец. Я приеду – и тогда заживём! Поедем в Москву на мою родину. Недавно узнал, что меня наградили орденом Боевой Славы 3 степени. Но награду ещё не вручили».

Зима 1945 года. До Победы оставались считанные месяцы. Часть, в которой воевал Николай Николаевич Запасных, находилась близ деревни Маркерсдорф, в 12 километрах севернее немецкого города Форст, у самой границы с Польшей. Бои шли упорные и кровопролитные, но всё чаще солдаты говорили о мирной жизни, строили планы на будущее. Мечтал о том, как вернётся к своей Вере, как обнимет подросших девочек, и Николай Запасных. Но все мечты оборвались в одночасье: 17 февраля он подорвался на мине. Боевые товарищи по кусочкам собрали тело Николая, чтобы предать земле. Сразу вспомнились строки из его письма к жене: «Неужели и со мной может такое случиться?». Случилось. Всего несколько сот километров не дошёл солдат до великой Победы.

Скорбную дату, когда почтальон принёс похоронку на отца Галины и Эммы, от наших дней отделяет больше семи десятилетий. Но боль утраты не отпускает. Она по-прежнему остра. Светлая память о Н.Н. Запасных живёт в сердцах его дочерей – чтут её внуки Олег и Елена и правнуки Дарья, Вероника, Людвиг и Леонид.

Воспоминания записала Сосницкая Людмила Леонидовна.

***

История улицы Советских воинов

Воспоминания Нины Александровны Николаевой

(Стекловой) 1930 г.р.

Нина Александровна хорошо помнит страшные события, которые происходили в посёлке во время Великой Отечественной войны…

- До войны на месте нашего посёлка была деревня Мхи, а станция на железной дороге уже называлась Мшинской. Деревня была небольшая: дома стояли только вдоль главной дороги. И ещё был рабочий посёлок. Он располагался в южной части деревни, за переездом. В основном там жили переселенцы с хуторов. Многие работали на шпалорезке, она находилась напротив посёлка, за железной дорогой. На ней работала моя мама Любовь Николаевна Павлова (Стеклова). Люди знали друг друга в лицо, были трудолюбивые, дружные, добрые. Был ещё Семёновский посёлок – в конце поворота дороги в лес, там стояли три дома братьев Семёновых – Петра, Павла и Ивана. Их семьи тоже переехали с хуторов.

У людей было всё для нормальной жизни: работа, две школы (начальная и семилетняя), амбулатория, клуб, три магазина. Я хорошо помню страшное лето 1941 года, когда нас бомбили. Всё кругом гремело и горело. Люди метались от страха. Самолёты с чёрными крестами летали так низко, что едва не задевали печные трубы, и на бреющем полёте фашисты расстреливали из пулемётов бегущих по дороге людей. Бомбили ежедневно. Были разбиты двухэтажная школа, амбулатория, клуб, вокзал, магазины. Жители прятались в лесу в окопах. В нашей местности при наступлении немцев много советских солдат попало в окружение и погибло на окраине леса у главной дороги (сегодня это Ленинградское шоссе). Взрослые потом ходили и хоронили их там же, в лесу. А те солдаты, которым удалось остаться в живых, скрывались в лесах и болотах, искали выход к своим, но для многих из них топкие болота стали могилой навечно.

В августе небольшая группа солдат, человек 15-20, чудом выбрались из болота между Малой Ящерой и Пехенцом. Измотанные и голодные они были окружены и схвачены фашистами. Их пригнали на Мшинскую и закрыли в сарае, стоявшем неподалёку от шпалорезки. Пленных не кормили и каждый день под конвоем эстонских солдат гоняли вырубать лес вдоль железной дороги. Они едва передвигали ноги, поддерживая друг друга. Но сначала их заставили копать яму недалеко от дороги и сарая, где они находились. Яма была метра четыре длиной, но неглубокой. Сантиметров семьдесят. Мы, дети из посёлка, приходили играть на гору опилок, которая осталась от шпалорезки, и видели всё своими глазами. Близко нас конвой не подпускал, но мы видели, как каждый день то из сарая, то из леса обессилевшие пленные тащили по земле на шинели мёртвых и зарывали в яме. Живых оставалось всё меньше, а яма наполнялась телами.

После ночного налёта партизан, взорвавших дом, где фашисты хранили боеприпасы, они совсем озверели и запретили жителям выходить из домов. Какое-то время мы не могли видеть, что происходило дальше. А когда снова пришли к сараю, яма была зарыта полностью, сарай опустел. Земля над ямой была в больших трещинах. Взрослые говорили, что, наверное, пленных солдат зарывали живыми. Так и остались лежать в земле неизвестными ни в чём не повинные люди. Они умирали мучительной смертью. Мы, дети, часто приходили к этой яме. Но в 1943 году нас угнали в рабство, кого куда - в Латвию, Германию, Австрию. Мы с мамой попали в Польшу, в концлагерь в Гдыне. В этом лагере все узники подлежали уничтожению в газовой камере. Мы ежедневно смотрели смерти в глаза и остались живы только благодаря стремительному подходу к городу Советской Армии. В июле 1945 года вернулись на родину, где всё было разрушено и сожжено.

Родная земля давала людям силы. По несколько семей ютились в уцелевших домах, жили в полуземлянках. В Мшинской сразу же организовали Леспромхоз, началась масштабная заготовка леса, его отправляли по всей стране. Люди приезжали отовсюду, для них строили большие бараки. В 1949 году жители стали брать участки под строительство частных домов. Их выделяли вдоль дороги, проходившей мимо шпалорезки. По ней стали и лес возить. На одном из участков оказалось захоронение пленных солдат. Жители о нём знали. Но людей, прошедших через ад войны, это не беспокоило. В сельсовете обещали сделать перезахоронение, однако так всё и осталось. Для регистрации домов надо было дать улице название.

Жителей пригласили в сельсовет на собрание. Пришли Евгений Фёдоров, Виктор Степанов, Иван Круглов, Иван Макаров, свидетели гибели пленных солдат Александр Семёнов и Любовь Павлова, моя мама. У нас там тоже был участок. Я предложила назвать улицу в память тех, кто здесь захоронен, и тех, кто остался лежать в нашей земле, в лесах и болотах неизвестными, улицей Советских воинов. Все хозяева меня поддержали. Так в 1953 году первая улица в посёлке обрела название. Руководители сельсовета опять обещали перезахоронение. И снова забыли. В то время, конечно, разных проблем и забот было много. Но улица Советских воинов осталась забытой на десятилетия, на неё даже нет прямого заезда с главной дороги, хотя начинается улица всего в 200 метрах от неё.

Хочу обратиться и к жителям нашей улицы. Я часто вспоминаю тех, кто строил здесь первые дома, как трудно нам было. Мы помогали друг другу, старались содержать свои участки в порядке. Прошу вас: живите дружно и берегите нашу улицу, как свой дом. Это будет хорошей памятью о воинах, отдавших свои жизни за нас, за нашу свободу. Сделайте улицу Советских воинов благоустроенной и цветущей! Бог отблагодарит вас за доброе дело.

***

Людмила Константиновна Федорова родилась в Лужском районе, в деревне Затуленье в 1940 году.

Мы были в концлагере Освенцим

Зимой 1944 года, точно не помню дату, фашисты ранним утром окружили деревню Затуленье, в которой мы тогда жили, и стали выгонять всех жителей из домов.

Некоторым удалось сразу уйти в лес, он был рядом. Мы тоже побежали в лес: я, моя сестра Нина, мама и тетя. Но немцы выпустили овчарок, они с лаем быстро догнали нас. Одна из них опрокинула меня на снег и стала рвать. Когда подошли немцы, я лежала в крови на снегу, без сознания. Немцы, кинув взгляд в мою сторону, решили, что я мертвая и не разрешали моей матери меня забрать. Но мама ревела, умоляла, стояла на коленях, чтобы они разрешили меня взять. И фашисты сжалились. Мама схватила меня на руки, прижала крепко к себе и так шла до деревни. В деревне слышался отчаянный плач, стон. Жители стояли на холоде, в основном женщины и дети, а вокруг вооруженные немцы с овчарками. Мы примкнули к толпе. Немцы подогнали машины и стали заталкивать нас внутрь фургонов, как скот. Когда мы оглянулись, дома наши горели. У нас было два дома, оба фашисты подожгли.

Затем нас повезли в Лугу. Мать отогревала мне руки, ноги, непрерывно прижимала к себе, чтобы согреть. Я была в изодранной одежде, вся израненная клыками овчарки, но мама говорила, что я не плакала: наверно, был шок.

Машины остановились у железнодорожного вокзала. Подали товарняк, и немцы стали загонять всех в вагоны. Затем закрыли двери наглухо. И только один раз за все время, что мы были в пути, нам открыли дверь, чтобы навести порядок и вынести тех, кто умер. Нас не кормили и не поили. Мама говорила, что я была как мертвая, и она боялась, чтобы не донесли об этом немцам.

Поезд остановился в Польше. Разгрузили нас в каком-то городке, я точно не помню, и оттуда снова на машинах, а потом пешком нас погнали в концлагерь. Он назывался «Освенцим». По прибытии в концлагерь нас разделили на группы: детей в одну сторону, женщин в другую, мужчин в третью. Когда немцы увидели, что я такая слабенькая, что не могу на ногах стоять, мне было чуть больше трех лет, они отправили меня в барак, где находились больные дети. Нас там не лечили, только на третий день пришла комиссия и стали нас кормить. Ухаживали за нами пленные узники, были среди них и хорошие.

Сама не помню, но мама рассказывала, что однажды, рано утром, объявили, что мы все идем мыться в баню. Нас выстроили рядами и повели. Перед входом был указатель – «баня». Все обрадовались, так как не мылись давно. В баню набили много народу. Закрыли двери. Одежду сняли у входа. Но вдруг многим стало плохо. Как мы поняли потом, фашисты хотели всех отравить газом, но что-то там произошло не так, и газу вышло немного. Фашисты заставили всех живых снова одеться, а мертвых унесли.

В Освенциме мы пробыли полгода. Затем нас перебросили в Германию, в город Штутгарт.

Там нас разместили в бараке, маму и тетю заставили работать на заводе: что они там делали мать – никогда не рассказывала. Мы с Ниной жили отдельно в бараке. И хотя мы были маленькие, нам фашисты тоже нашли работу. Мы должны были убирать отходы, носить готовые корзины на склад. Была надзирательница, которая следила за каждым нашим шагом. Она ходила с хлыстом. Кормили один раз в день турнепсом или репой. На ужин давали кусочек хлеба. У детей был рахит, кривые ноги, многие еле ходили.

Затем нас погрузили в товарные вагоны и повезли в Чехословакию. Это был уже 1945 год. Фашисты зверели с каждым днем. Когда мы оказались в Чехословакии, нас загнали в какой-то разрушенный дом, закрыли на засов и куда-то исчезли. Мы там находились без еды и питья целую неделю, пока не наткнулись на наш дом чехи. Они выпустили нас из сарая. Ну а тут пришло скоро и освобождение. Сколько нашей семье пришлось пережить, словами не передать.

Голод, холод, избиения, постоянный страх смерти: просто чудо, что мы, пройдя все ужасы концлагерей, остались живы.

***

Владимир Николаевич Михайлов родился в 1931 году в городе Луга. До войны окончил всего два класса. Бывший малолетний узник немецкого лагеря в городе Эбенген. Сестра, Нина Николаевна Галактионова, находилась вместе с братом в лагере.

Такое не забывается никогда

В нашей семье были еще два брата старше меня. Отец работал в милиции. Жили мы в Луге, наш дом сохранился до нашего времени.

Отец в первые дни войны ушел на фронт, и только из «Книги памяти» мы узнали, что он погиб под Волховом в 1943 году.

Когда немцы начали наступление на Лугу, мы решили эвакуироваться, но с Лужского вокзала уже не было возможности уехать. Мы отправились пешком на Оредеж с небольшими узелками. Около деревни Мерево немцы нас догнали и вернули в город. В городе уже хозяйничали оккупанты. Запасов еды у нас е было, первое время мать ходила по соседним деревням, меняла вещи на картошку, капусту (хлеба никто не давал), а затем ходили побирались, просили у немцев. Иногда они заполняли наши самодельные баночки супом, а то нередко давали пинка под зад, и им от этого было весело – хохотали.

Через некоторое время я пошел на биржу труда. Меня приняли на работу – разбирать завалы на бывшей электростанции. Работали вместе с военнопленными, затем работал на стройке – носил кирпичи в козлах на спине по трапу. Охраняли нас немцы с собаками. Мне работать приходилось со взрослыми мужчинами и выполнять тяжелую работу, хотя мне едва исполнилось одиннадцать лет.

Наступил 1944 год. Немцы везде устраивали оцепления, и мы не смогли скрыться в лесу в районе деревень Ведрово и Корпово, как хотели. И вот в феврале в 5 часов немцы оцепили наш дом, всех выгнали на улицу и погнали в сторону тигельного завода. За заводом стоял поезд с товарными вагонами. Убежать было невозможно. Загрузили в состав, закрыли двери наглухо и отправили. Куда? – Никто не знал. Ехали несколько суток – ни еды, ни воды. Ночью прибыли в г. Эбенген. Выгрузили нас и погнали в лагерь на окраину города. Утром выстроили в шеренги, каждому дали номер, выдали нашивки по национальности и деревянные колодки. Через переводчика нам объяснили, что будем работать на заводе «Геринг», изготовлять сверла для военной промышленности и должны строго выполнять распорядок дня. В проходной висели большие часы, и мы должны были в щель часов опускать пропуск, на котором отражались не только минуты, но и секунды нашего прихода и ухода. За опоздание – избиение плеткой. Я возил на тележке заготовки и сверла из одного цеха в другой. Было тяжело. Кормили баландой из гнилой брюквы и турнепса. За провинность отправляли в карцер. Мы работали до мая 1945 года. Сестра жила отдельно в бараке.

Освободили нас американцы, отправили в советскую зону, в проверочно-фильтрационный лагерь НКВД № 301 в Венгрии. В сентябре 1945 года вернулись на родину в Лугу. Дом наш был занят, нас отправили в Долговский лесопункт. Там поселились мать, я и моя сестра. Мать была инвалид по зрению. Мне пришлось работать в лесу с 14 лет наравне со взрослыми, выполнять такую же норму.

В 1947 году вернулись в Лугу, получили комнату восьмиметровую в Быковой деревне. Жизнь стала налаживаться.

***

Людмила Леонидовна Сосницкая родилась в поселке Толмачево. Бывший малолетний узник немецкого концлагеря «Стропшен – Пранкшен» в городе Данциг.

Через ужасы концлагерей

Вечером 23 августа 1941 года последние наши военные части оставили Лугу, и утром следующего дня немецкие захватчики вошли в город. В это время мы жили в Оредежском районе у бабушки, переехав к ней из поселка Толмачево сразу же после объявления войны.

Моя бабушка, Васса Федоровна Васильева, до войны работала председателем колхоза и жила в просторном доме над рекой. Я помню, в ее доме была большая комната, посередине которой стоял стол, а вдоль стен много скамеек. Здесь собирались сходы сельчан. Нам, как и многим другим, не удалось уйти с нашими войсками в тыл и пришлось испытать все ужасы фашистской оккупации. Уже в первые дни началась жестокая расправа с мирным населением, начались казни людей.

Малолетний сын бабушки Иван с первых дней войны ушел в партизаны. Несколько раз он по ночам приходил за хлебом, который бабушка пекла для партизан. Но однажды, когда он выходил из леса, его поймали и отправили в гестапо. В тот же день группа немцев ворвались к нам в дом. Оттолкнув маму и нас, троих детей, они направили автоматы на бабушку. Через переводчика допытывались у нее, где находятся партизаны. Бабушка была с твердым характером и говорила одно: никаких партизан не знает, а сын ее Иван никогда партизаном не был.

Гитлеровцы приказали ей встать к стенке и навели на нее автоматы. Раздались выстрелы. Мы все разом заревели и бросились к бабушке. Несколько пуль вошло в стенку и потолок, не задев бабушку. Фашисты, оставив за домом засаду, уехали на мотоциклах. Сын ее Иван был зверски избит в гестапо.

В сентябре 1943 года оккупанты издали приказ о поголовной эвакуации всего населения из оккупированных областей. Нам дали несколько часов на сборы, дома облили бензином и подожгли. Под конвоем погнали на станцию, где погрузили в эшелоны и отправили на чужбину в концлагерь. Там, за колючей проволокой, мы жили в наспех построенных дощатых бараках с нарами в три яруса.

От холода, голода и болезней ежедневно умирали люди, в первую очередь гибли дети. Кормили, как скот, - брюквой. Я помню, как мы с братом подолгу стояли у проволоки, высматривая немок, иногда они нам подавали кусочки белой хрустящей булки. Всех кроме стариков и маленьких детей, отправляли ежедневно на тяжелый каторжный труд. Все с нетерпением ждали Победы.

И Победа пришла. Наши войска бомбили город Данциг, снаряды летели над нами, а мы, укрывшись, наблюдали. Лишь один снаряд по ошибке упал на территорию концлагеря, но никто не пострадал. И вот, наконец-то, появились наши освободители, с воспаленными веками, очень усталые. Женщины выносили им ведра с водой. Солдаты пили, вытирали пот и снова устремлялись вперед, догонять боевых товарищей. Какой-то солдат на минутку присел около меня на корточки, погладил по голове и положил на мою ладошку несколько кусочков сахара.

Не все дождались Победы! Но те, кто остался жив, до сих пор не забыли ужасы фашистской оккупации и концлагерей. Я вспоминаю слова мамы: «Если бы мне Бог сказал: «Пройди все эти муки снова, и я подарю тебе молодость», - я бы не согласилась».<

Сборники воспоминаний доступны в читальном зале нашей библиотеки:

Ованесов А.Г. Память сердца: Воспоминания о Великой Отечественной войне солдатских вдов поселка Толмачево Лужского района Ленинградской области. - Луга, 1990. – 40 с.

Ованесов А.Г. Оглянись, герои рядом: Воспоминания участников становления и защиты Отечества. – Луга, 1989. – 82 с.

Мы память бережно храним. Луга. – 2020. – 162 с.

Незабываемое. Воспоминания в стихах и прозе бывших несовершеннолетних узников фашизма, проживающих в Луге и Лужском районе. – Луга, 1009. – 131 с.+ 6 л. ц.ил.