Мастера национального художественного слова

Балкарская литература: Кайсын Кулиев

Библиотека Лужского института (филиала) продолжает знакомить вас с творчеством мастеров художественного слова народов России и представляет подборку стихов Кайсына Кулиева (1917–1985) — балкарского поэта, прозаика, журналиста, военного корреспондента.

Кайсын Шуваевич Кулиев (1917 — 1985), балкарский поэт, прозаик, журналист, военный корреспондент, родился 1 ноября в старинном балкарском ауле Верхний Чегем в семье скотовода и охотника. Вырос в горах. Ребенком потеряв отца, прожил трудное детство, очень рано начал работать.
В 1926 году он поступил в только что открывшуюся школу в Нижнем Чегеме, где впервые увидел книги и начал учить русский язык. В 10 лет написал свои первые стихи. После окончания школы учился в педагогическом техникуме (ныне Кабардино-Балкарский государственный университет) в Нальчике, заполняя толстые тетради своими стихами. В семнадцать лет Кайсын Кулиев стал печататься в газетах.
В 1935 Кулиев приезжает в Москву и, хотя твердо решил стать поэтом, поступает в Государственный институт театрального искусства имени А. В. Луначарского. Одновременно он слушал лекции в Литературном институте имени Максима Горького, продолжая писать стихи. В 1938 году он был принят в Союз писателей. В 1939, окончив институт, Кайсын Кулиев возвращается в Нальчик, преподает в Кабардино-Балкарском государственном педагогическом институте (КБГПИ, ныне КБГУ) литературу. В 1940 выходит первая книга стихотворений на балкарском языке «Салам, эрттенлик!» («Здравствуй, утро!»).

Перед войной Кайсын Кулиев был призван в ряды Красной Армии, служил в парашютно-десантной бригаде. Встретил Великую Отечественную войну вместе со своей бригадой в Латвии. После тяжелых боев под Орлом был ранен, попал в госпиталь. Писал много стихов, которые печатали в газетах «Правда», «Красная звезда» и др. Позже воевал на Сталинградском фронте уже в качестве военного корреспондента газеты «Сын Отечества». Участвовал в боях за освобождение южных городов, снова был ранен, долго лечился в госпиталях. В годы войны написал несколько циклов стихов — «В час беды», «О тех, кто не вернулся», «Перекоп». Кайсын Кулиев был награжден медалью «За оборону Сталинграда» (8 ноября 1942 года), Орденом Отечественной войны II степени (1944 год, за участие в боях за освобождение Крыма), медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.» (1947 год), Орденом Отечественной войны I степени (11 марта 1985 г.).
В 1943 году сборник стихов Кайсына Кулиева был выдвинут на соискание Сталинской премии, но в связи с депортацией балкарцев в 1944 году, эту премию ему не вручали. В мае 1944 года Кайсын Кулиев узнал о депортации балкарского народа в Среднюю Азию. Выписавшись из госпиталя после ранения и побывав в родном Чегеме, он решил отправиться на место ссылки своего народа. С 1945 года в течение десяти лет он проживал в Киргизкой ССР, участвовал в литературной жизни республики, но не имел права издавать собственные произведения. В 1956 году Кулиев вернулся в Кабардино-Балкарию, затем окончил Высшие литературные курсы в Москве. Н.С.Тихонов способствовал изданию книги стихов «Горы», вышедшей в 1957; в этом же году в издательстве «Молодая гвардия» вышла вторая книга — «Хлеб и роза».

1960-е и 1970-е годы — наиболее плодотворные у Кайсына Кулиева, пора наивысшего расцвета творчества. В этот период выходят его сборники стихов, каждый из которых становится явлением в литературе: «Огонь на горе», «Раненый камень», «Книга земли», «Звездам — гореть», «Вечер», «Колосья и звезды» и другие.

В 1970 году осуществлено двухтомное издание собрания сочинений Кайсына Кулиева, в 1976—1977 годах собрание сочинений в трех томах (в 1987 году вышло посмертное собрание сочинений в 3 томах). В 1975 году издана книга публицистики «Так растёт и дерево».

Начало 1980-х годов — всего пять лет, отпущенных Кайсыну Кулиеву жизнью, несмотря на тяжелую болезнь, было творческим. В 1985 году вышел сборник стихов «Говорю людям» — последнее прижизненное издание поэта. Он успел подготовить к выходу в свет сборники стихов «Человек. Птица. Дерево», «Жить!», повесть «Скачи, мой ослик!», роман «Была зима». Но все эти книги были изданы уже после смерти поэта. Они подтвердили непреходящую художественную значимость творчества Кайсына Кулиева.

Произведения Кулиева переведены на 140 языков мира. Книги Кайсына Кулиева издавались во многих странах Европы, Азии и Америки.

Именем Кайсына Кулиева названы Балкарский драматический театр в Нальчике, улицы и проспекты в Кабардино-Балкарии и Ингушетии, парк в городе Анкара (Турция), улица и библиотека в городе Бишкеке (Кыргызстан). Поэту установлены памятники в городе Нальчике, столице Кабардино-Балкарской республики и в его родном Чегеме. Там же в Чегеме действуют Мемориальный дом-музей Кайсына Кулиева и Мемориальный комплекс «Сто шагов к Кайсыну». За большие заслуги в развитии литературы Кабардино-Балкарии Кайсын Кулиев был удостоен звания Народный поэт Кабардино-Балкарской АССР (1967 год).

Белизна зимней ночи

Луна. Звезда. Притихшая чинара.

Душа их отраженье сочиняла,

и вышло так: о, ночи белизна!

Безлюдная дорога. Горы. Камни.

Им длиться дважды – явью и стихами

короткими: о, ночи белизна!

Перевод Б. Ахмадулиной

***

Был снег пушистым, словно кролик,

В Москве холодный был февраль,

Вдруг ты запела: «Лорик, лорик*...»

И в этот миг исчезла даль.

И я услышал плеск Севана,

И Арарат передо мной

Возник за дымкою тумана,

В снегу, под жёлтою луной.

И запах трав был стар и горек,

И опьянял он, как вино.

Ты нежно пела: «Лорик, лорик...»

И стыло в ёлочках окно.

Я видел тучи край лиловый,

Дороги мокрую спираль.

Я видел праздник, вечно новый,

И вечно старую печаль.

Засыпан снегом горский дворик,

А звёзды трепетнее свеч.

И словно слышу: «Лорик, лорик...»

И годы сбрасываю с плеч.

___

* Лорик – перепёлка (арм.).

Перевод Я. Козловского

***

Ветер кажется белым-белым:

Он летел по снежным пределам.

Ветер кажется мне зелёным:

Он летел по лесистым склонам.

В нём – дыханье свежих платанов,

В нём – дыханье снежных становий,

В нём – дыханье древних туманов,

Запах мёда и запах крови...

Перевод С. Липкина

Говорю Ибрагиму

В Чегеме дождь. В Холаме, верно, тоже.

Как дождь, твои слова свежи и новы.

Они с листвой, дождём омытой, схожи,

Но есть в них отсвет огненной основы –

Того огня, что знал очаг отцовский:

Ему благодаря, ты стал поэтом.

Твой стих отмечен хваткою борцовской,

И верен он Кязимовым заветам.

Мой друг! Мой брат! Ты им согрет навеки,

И, как отца, ты чтишь его безмерно,

К нему всю жизнь шагаешь, точно к Мекке,

И встретишься когда-нибудь, наверно.

За это я люблю тебя, как сына,

И радуюсь, коль ждёт тебя удача,

А если вдруг навалится кручина,

Печалюсь я с тобой, едва не плача.

Народ мой и язык родной – бесценны,

Вот почему я дорожу тобою.

Чисты слова поэта и нетленны –

Гордись, поэт, такой своей судьбою.

В Чегеме дождь. Он льётся и в Холаме.

Любуюсь наступающим рассветом,

Делюсь с тобой заветными словами,

Беседую с тобой – моим поэтом.

Стихи мои могли бы быть и краше –

Тобою восхищенья нет предела:

Ты – тот, с кем золотое Слово наше

Ещё один барьер преодолело.

И вот рассвет. Струится он в Чегеме.

Наверное, он льётся и в Холаме –

Как будто небо способами всеми

Прозрачный мост наводит между нами.

Чтоб были живы и земля, и слово,

Ты продолжай им верное служенье.

Поэт – слуга народа, это снова

Усвой, возобновляя восхожденье.

Гордись, народ, гордись своим поэтом,

Чей тяжек труд, но истинно почётен.

Его своим ты озаряешь светом –

И смотришь на себя с его полотен.

Поэт, в твоей душе не тесно людям,

И слёзы их – достойная награда:

Мы большего просить у них не будем,

Нам большего, по сути, и не надо.

Сегодня, отправляясь в путь-дорогу

Последнюю, тебе я молвлю слово:

Поэзии одной служи, как Богу,

Она – души нетленная основа.

Я ныне всю её тебе вручаю,

Готовясь в путь, откуда нет возврата,

Поэзию тебе я завещаю –

Её мне завещал Кязим когда-то…

Перевод Г. Яропольского

Говорю в пути

Темна дорога. Высока гора.

Вдали – окно и крыши черепица.

В том домике живёт моя сестра.

Мой путь далёк. Моей сестре не спится.

Я приходил и уходил опять,

но, сколь ни странствуй, нет судьбы превыше,

чем знать, что ждут тебя сестра и мать,

хлеб на столе и сень отцовской крыши.

Приму спокойно всё, что суждено,

и детского обета не нарушу.

Для каждого в ночи горит окно,

чей свет в живых удерживает душу.

Темна дорога. Высока гора.

Выходят звёзды в свой дозор привычный.

Не одинок я. Ждёт меня сестра

в том домике под крышей черепичной.

Перевод Б. Ахмадулиной

Далека ты

Далека ты. Снег идёт.

Я в снегу. Я белый весь.

Я уверен, что у вас

Снег сейчас такой, как здесь.

Ты от фронта далеко,

Но я вижу сквозь пургу:

Ты по улице идёшь

Вся, как я, в густом снегу.

Перевод Н. Коржавина

***

Жил человек и устал человек.

Жил, но ушёл навсегда.

Что же осталось?

Самая малость:

Горы, снега и звезда.

Перевод В. Огнева

Жизнь - восхожденье

Жизнь – на вершины всходить и взойти.

Жизнь – это значит не сбиться с пути.

Трудно? Но пусть не робеет душа,

В снежную бурю, под ветра гуденье

Будем карабкаться, трудно дыша.

Жизнь – восхожденье. Жизнь – восхожденье.

Манит вершина, светла и строга,

Золотом солнце покрыло луга,

Снежные вихри на каждом шагу

Тщетно пытаются сеять смятенье,

Всё ж мы дойдем, утопая в снегу,

Жизнь – восхожденье. Жизнь – восхожденье.

Жизнь – это значит дорога крута,

Жизнь – это вечно в глазах высота.

Видеть вершину всегда пред собой,

Видеть сквозь бурю, сквозь тучи препятствий,

И по камням, по тропе ледяной

Всё подниматься! Всё вверх подниматься!

Перевод В. Огнева

Играют Шопена

Бьют капли по стёклам. Деревья блестят за окном.

Темнеть начинает. Молчит обезлюдевший дом.

Изранены сумерки, вечер смешался с дождём:

Играют Шопена.

Луна над землёю. И девушка смотрит, бледна.

И руку на сердце своё положила она.

След крови на свежем снегу. И вокруг – тишина:

Играют Шопена.

Готовые пасть за свободу в чистейшей из битв,

Бойцы атакуют. Кровь льётся. Сраженье кипит.

Но сил не хватает. Неправый опять победит:

Играют Шопена.

В пути журавли заблудились, курлычут, кричат.

Но, как ни кричи, нет пути ни вперёд, ни назад.

И ранен повстанец. Он прячет измученный взгляд:

Играют Шопена.

От стаи журавль отстаёт. Слышен клёкот орла.

Журавль разбивается – брызнула кровью скала.

Вернулась зима и могилы опять замела:

Играют Шопена.

Хоронят бойцов – тех, кто пал за свой гордый народ.

И ветер о скорби притихшим деревьям поёт.

Над бездной времён – безучастных снежинок полёт:

Играют Шопена.

Мужчина сидит. Зубы сжаты – ничем не разжать.

Прикрыты глаза. Бесполезно его утешать.

Но волосы гладит ему его старая мать:

Играют Шопена.

Трава прорастает. И вновь оживает любовь.

И женские руки на плечи любимого вновь

Ложатся. Но – нет! – не забыты ни горечь, ни кровь:

Играют Шопена.

Растаяли льды и снега моей горной страны.

И речка звенит, и деревья опять зелены.

Рассвет. Перевалы уже отовсюду видны:

Играют Шопена...

Перевод Н. Коржавина

Стихи, сказанные во время дождя

Опять идешь ты, щедрый летний дождь!
Идешь, и нет конца твоим владеньям,
И твоему рассказу нет конца
О временах далеких и недавних.
Поведай мне о зреющих хлебах,
О фруктах, наливающихся соком,
О путнике, застигнутом тобой
На горных тропах, скользких и опасных.
Люблю я монотонный твой язык —
Как будто брату старшему внимаю,
И слышу слезы матери моей,
Оплакавшей отцовскую кончину.
О, сколько ты мне счастья приносил!
Бывало, дыню надвое разрежу
И вижу силу дивную твою,
Такое чудо вызвавшую к ЖИЗНИ.
В краюхе хлеба, в зелени травы
И в аромате яблок перезрелых
Я видел эту силу наяву...
С тобой дружить мы будем до конца,
До моего — тебе конца не будет.
Ты бесконечно стар и вечно молод.
О, скольких ты событий и людей
Бессмертный и великий современник!..
Не ты ли много лет тому назад
Мочил чехол кремневки Шамиля
И ворс косматый лермонтовской бурки?..
И вот опять идешь ты, щедрый дождь,
И счастлив слушать я твои рассказы,
Я становлюсь богатым, молодым...
Дай бог еще увидеться нам, дождь мой!

Перевод Е. Елисеева

Смерть поэта

О, как грустен твой день,
Гранада, Даже камни твои в слезах!
Гарсиа Лорка
На дороге, ведущей в Гранаду,
Он упал оливою срубленною.
Он лежал в придорожных травах,
Обнимая землю возлюбленную,
Он упал на теплую землю,
Чьи лимоны сверкали росами,
Чьи луга весной загорались
Молодыми алыми розами.
Он упал на родную землю,
Ту, что кровь влила в его жилы,—
И теперь эту кровь горячую
Он вернул земле своей милой...
Словно дерево одинокое
Из его печальных стихов,
На пути в Гранаду родную
Рухнул в придорожный ров.
И, наверно, взглянул он на небо,
Зажимая рукою рану,
Синеве его улыбнулся,
Обливаясь кровью багряной.
Это небо с мягкими звездами,
С блеском солнца — яркого, доброго —
Голубело в песнях поэта,
Жадным сердцем навеки вобрано.
Он не мог не взглянуть пред смертью
На большое небо Испании.
Может быть, поэма о небе
Зрела в сердце,
Когда его ранили!
На дороге, ведущей в Гранаду,
Застрелили его фашисты...

Перевод Д. Голубкова

***

Путь мой был труднее с каждым днем
В той дороге трудной к цели дальней,
Был я и железом и огнем,
Был и молотом и наковальней.
Был я дичью, крался по лесам,
Был стрелком — и кем я только не был,
Птицею был в клетке я и сам
Птицу выпускал из клетки в небо.
Чем дремучей край, чем больше кладь,
Тем труднее путь землепроходца.
Лишь слепые могут полагать.
Будто зрячим все легко дается.

Перевел Н. Гребнев

Моему сердцу

Сколько исходили тропок длинных,
Сколько переплыли быстрых рек!
Словно сок раздавленной калины,
Наша кровь окрашивала снег.
Ты бы испытало меньше вдвое
Горестей за свой короткий век,
Если бы не я владел тобою,
А спокойный, мудрый человек.
Я тобой не дорожил нимало.
Не жалели, впрочем, и меня.
Торопил тебя я, гнал, бывало.
Словно вестник верного коня.
На меня не сетуй, конь мой смелый,
Я тебе без злобы делал зло.
Что поделать, если в пене белой
Бьешься ты и дышишь тяжело…
Я тебя не холил, не лелеял.
Но, хоть загнан и от пены бел,
Конь лихой о том не сожалеет.
Что себя в дороге не жалел.
Не завидуй тем, кто неизменно
Мог беречь себя, всему назло,—
Если брошено в костер полено,
То оно должно давать тепло.
Жили мы — горели, не чадили.
Ну, а если было и у нас,
Что себя мы как-то пощадили,
Значит, мы не жили в этот час.
Мы цветы срывали, гром встречали.
Бой гремел — и мы бросались в бой.
Все рыдали — мы с тобой рыдали,
Люди пели — пели мы с тобой.
Мы с тобой, бывало, знали радость,
Напивались горем допьяна,
Нам любовь дала не только сладость.
Но и горечь своего вина.
Не горюй о том, что было с нами,
Не жалей и не вини меня,—
От огня чернеет даже камень,
Мы с тобой всегда в кольце огня.
Молодость не замело метелью,
К нам плывет еще издалека
Запах яблок, зреющих в ущелье.
Клевера, парного молока.
Мы с тобой еще живем и дышим,
Дело делаем не хуже всех,
Слышим, как дожди стучат по крыше,
Слышим детский плач и женский смех.
Много нам осталось иль немного,
Но в горах и в поле голубом
Под ноги нам стелется дорога.
Мы идем, идем, пока живем.

Перевел Н. Гребнев